peregrina

если коротко, то

В прошедшем году я была немного демоном Кроули, о чём мне весьма прямолинейно сообщили 31 декабря 2019-го около шести вечера. Мы с К., традиционно переругавшись (у нас что-то вроде итальянской семьи, все постоянно орут и ссорятся, это нормально), садимся в наш чорный форд. Включаю радио: там душераздирающе поёт Меркьюри, не помню, что точно, но что-то из Найт оф зе Опера.
- Вот, - говорю я. - представляешь, я за сегодняшний день третий раз сажусь в машину, и третий раз по радио начинает играть "Квин". Это как вообще?
К. не успевает ответить, не дав доиграть до конца последним аккордам, радиоведущий говорит:
- Итак, только что для Вас звучали три хита группы "Queen"!
- Ага, - я в шоке, - для вас, значит, звучали. Три хита.

Возможно, это значит, что я потихоньку расстроила десяток-другой личных апокалипсисов по роду своей профессии; или, например, ввязалась в мистическую авантюру, или возможно просто купила стильные очки, тут я не уверена. В любом случае, три подряд песни "Квин" в демоническом стиле в Новый год будем считать за добрый знак, можно сказать, этакий флеш-рояль - и за него, конечно, спасибо.
peregrina

Вильнюсская кожа сбрасывает кожу, дым стелется по воде

Начну с конца: проявив чудеса силы воли и искусав нОгти до лОктей, я начала дописывать вильнюсскую кожу, которая пока что больше похожа на минский туман. Во-первых, потому что мы тут все сейчас на 90% состоим из тумана, а во-вторых, в 2016м вильнюсская кожа писалась и переписывалась в таких муках, что меня не удивляет то, что ей пришлось почти полностью слезть и обнажить под собой какого-то незнакомого мне зверя. Например, действие теперь разворачивается в Минске от лица беларускамоўнага психотерапевта на беларускай же мове; допустим, те самые вильнюсские дневники ведёт его пациентка на русском, но я уже не уверена вовсе, что они пригодятся и сыграют такую уж внятную роль. Меня удивляет ощущение от описания современного Минска на белорусском: каждая строка выпукла и кинематографична, и ты как будто чувствуешь на себе внимательный и благодарный взгляд самого города: пожалуйста, фиксируй меня, для меня гэта сапраўднае жыццё.

(Текст "Под Вильнюсской кожей" задумывался мной как биографичный рассказ в дневниковом жанре, где в воспоминаниях и размышлениях описывается год упрямой экспериментальной миграции: хочу и буду жить здесь, просто потому что хочу - я же и правда на год переехала именно поэтому. Получилось и несвязно, и чересчур автобиографично, и после нескольких попыток переработать текст был заброшен, а потом ещё три года висел над моею головой заглавными буквами. Оцените глубину прокрастинации: чтобы не браться за него, я написала текстов тысяч на сто пятьдесят знаков).

До этого состоялся мой почин в пятнашечном "блице". Это, конечно, огромная радость, от которой до сих пор ощущения как влюблённости со многими людьми сразу (при этом гормональный спад, хехе, не грозит), впрочем, даже больше и шире, чем от влюблённости. Про блиц-57: как по мне, из-за волнения я поторопилась и текст получился неплотный, набросочный, хотя и сохранил то настроение и тон, который я хотела передать.
Ещё про пятнашки: это ещё раз до неба и обратно уиииииии, и нужно обязательно рассказать предысторию про дым на воде, потому что всё связано (хоть и не всегда крючком, хехе).

После нашего возвращения мы сходили на йогу, и мой взгляд зацепился за кусочки дерева пало санто, продававшиеся в нашем любимом йогаспоте. Мне понравился запах, и я купила его; дома выяснилось, что дерево приятно дымит, стоит его слегка подержать над свечкой. Неделю я маниакально окуривала деревом весь дом; потом поняла, что моя потребность в дыме какая-то, ну, очень физическая. Стала спрашивать пространство, что это вообще за тема, а мне по радио включают "Дым над водой".

Примерно в это же время у меня были какие-то лютые проблемы с настроением и ссоры с К. Ну прямо ни в какие ворота. Все испытанные мной методы не помогали, мысли всё чаще обращались к тому, чтобы попросить коллегу выписать рецептик бринтелликсу. Поговорила с С. - та посоветовала поперёд бринтелликсу испытать один ритуал, сносит нахер всё, сказала она, можем даже не смотреть, на каком теле порча.
Ритуал был связан с духом огня и дыма, и ночью мне приснилось, что я, счастливая, иду исполнять его в лес. Утром, хихикнув, я привычно забила (что мне ваши тонкие тела, мне б с гормонами разобраться), но вскоре поняла, что вопрос с моей депрессийкой остаётся актуальным; как раз в этот момент мне явилась песня дым над водой. И тут я, видимо, сделала правильное: перевела ритуал на литовский (всё-таки я скорее прибалтка, чем русская), обратилась к аналогичным богам в литовском пантеоне, и... бринтелликс не понадобился.
Кое-какие проблемы остались, да и гормоны я на всякий решила сдать; но, в общем, результат был не просто явным, он, гм, явился в виде дыма у меня изо рта при плюсовой температуре, что, гм, несколько противоречит законам физики.
Я немного подумала, что, наверное, мне нужно держать дым поближе к себе и решила купить курительную трубку. Долго читала (оказывается, это целая наука), на форуме онлайнера нашла главного белорусского Трубокура, который согласился меня научить азам и выбрать трубку. Первый блин был комом: несмотря на качественную американскую вирджинию полуторной крепости (из пяти всего-то) я потела, тошнила и пила воду всю ночь. Чортов ЗОЖ. И всё-таки трубка однозначно сильный инструмент. Возможно, косвенно это доказывает то, что именно в день покупки мне сообщили, что я могу участвовать - меня берут - в пятнашки :) А может и совпадение.

Как-то так, в общем.
peregrina

Эффект слишком удачного излечения

Когда пациент номер пять повёл себя так же, как и предыдущие четыре, Бретсель испугался по-настоящему, и в панике позвонил Бергманну.
- Они не возвращаются, - задребезжал он в трубку. – Бергманн, что мне делать? Без них я даже ничего не запатентую!
Бергманн вздохнул где-то на том конце Бостона.
- Не паникуй, ладно? Попроси помощницу позвонить им всем. Сколько их там у тебя?
- Тридцать, Джо, но слушай, я же должен хотя бы…
- Брец, успокойся. Заедь завтра в клинику, где они лечились. Позвони паре-тройке с другого номера. Напиши на мейлы. Найди их на «Фейсбуке», в конце концов.
- Господи, Джо, это слепое исследование, я не могу так делать!
- Если ты не проведёшь контрольный срез, это будет не только слепое, но и глухонемое исследование, потому что оно о себе никому не расскажет.
Бретсель, кажется, всхлипнул.
- Спасибо, - выдавил он.
Бергманн смягчился.
- Ты, главное, помни, что у тебя всё получилось. Ты же их вылечил. Бесплатно дал им то, что через пару лет будет стоить как новый дом на берегу залива. Не могут же они быть такими неблагодарными сволочами, вот увидишь, скоро вернутся, а потом ещё и на фоллоу-ап придут через полгода как миленькие.
Бретселю вдруг заныли разом все зубы, голова загудела, голубые искорки усталости сухо закололи глаза. Но всё-таки он немного успокоился.
- Ладно, - выдохнул он. – Пойду отдохну немного.
Целую неделю от него ничего не было слышно, и Бергманн уже обрадовался: когда его беспокойный коллега и друг не звонит, он занят делом, а раз занят – пациенты нашлись.
Но ближе к вечеру следующего четверга в «Воцап» пришло паническое, полное многоточий и беспомощных пробелов, сообщение: они все выздоровели, и знать меня не хотят.
«Встретимся в «Зе Филде» через час», - коротко написал Бергманн, и тут же отправил извинительное сообщение жене: к ужину не жди, дорогая, у кренделька опять беда. На что она ответила: ох, дорогой, бери уже с него по сотне в час, как психоаналитик, и полтинник мне отдавай за моральный ущерб.
Он немного задержался, и когда зашёл в паб, Бретсель уже сидел за стойкой, согнувшись остробокой буквой зет, угловато придерживая стакан карамельно плещущего виски. Бергманн понял: в мире кренделька, как он про себя называл друга, произошло что-то по-настоящему плохое.
- Я их всех нашёл, Джо, – тускло проговорил тот. – Как огурчики, представь себе. Им же нужно было адаптироваться, по идее, но всё сработало настолько гладко, что это даже не понадобилось. Видимо, мозг сам достроил недостающие ассоциации и откуда-то подгрузил им нужный опыт, инструкции для перестройки. Перестройка, Джо, - вот чем они заняты. Им сейчас не до меня.
Он обвёл бар влажно-серым, подёрнутым горем, взглядом.
- Я собрал тридцать самых безнадёжных случаев, Джо, - бубнил он, глядя в пустоту. – Пятеро с биполярным психозом, которые пытались покончить с собой чаще, чем принимали душ. Семь бешеных девок с пограничным расстройством, двое из которых по дороге в мою лабораторию нанюхались кокаина, ещё двое подрались, а одна пыталась переспать со всеми по очереди. Две девочки с анорексией, легче воздуха, которым оставался максимум месяц, даже на искусственном питании их было не спасти. Окаэрщик с синдромом Туретта, который пытался рассортировать провода в нейрогенераторе по цветам и его долбануло током…
Бульк, печально булькнуло виски в стакане, это принесли второй.
- Мне больше всего запомнились твои шизофреники, - осторожно вставил Бергманн. – Те, которые всех своих терапевтов убедили в том, что за ними следит разум колец Сатурна, и в какую бы палату их не ложили, через два дня все начинали говорить шифрограммами инопланетян.
- О да, - Бретсель вздохнул с ностальгией. – Один из них уже издал научно-фантастический рассказ, представляешь? Я нашёл ссылку у него на фейсбуке – весь этот бред он теперь с маниакальной скоростью помещает в рассказы, а в остальном живёт как совсем здоровый человек, устроился работать продавцом в магазин для гиков, так и сказал, - я, говорит, понимаю, что с моим бэкгранудом мне приличную работу сразу не найти, вот, говорит, консультирую людей насчёт железа, в свободное время пишу рассказы, всё нравится, доктор, всё у меня хорошо, до свидания.
- Радикальное принятие, - кивнул Бергманн. – Очень терапевтично. А что остальные?
Несчастный учёный потемнел ещё больше.
- По-разному, - сказал он. – Одна из пограничниц пошла работать в журнал для взрослых, я говорил с её фотографом. Она, там, конечно, тоже со всеми спит, но теперь это уже часть работы, а не девиантное поведение. Другая уехала в Бразилию, она единственная вообще, кто честно поднял трубку и долго со мной разговаривал. Я сначала обрадовался, а потом понял, в чём дело – о, доктор, простите, я сейчас в Бразилии, изучаю искусство капоэйры, уже нашла жильё, в этом году возвращаться не планирую. Я начал говорить ей в трубку про тесты, ну хотя бы тесты удалённо заполнила, но тут связь оборвалась.
- Это была одна из тех, кто дрался? – уточнил Бергманн.
- Да, - кивнул Бретсель. – Начинаешь понимать, верно? Ещё одна из девчонок пошла добровольцем ассистировать группы поддержки для суицидников, и уже вписалась в программу обучения по диалектико-бихевиоральной терапии – оказывается, она в своё время с горем пополам защитила Master of Psychology, так что, будь уверен, она скоро сама будет вести такие группы.
- А шизофреники?
Бретсель нервно хохотнул.
- За несколькими из них приехали тонированные чёрные линкольны на федеральных номерах, думаю, они станут идеальными разведчиками! Главное, чтоб откат не случился – тогда они там всех убедят в своей теории инопланетян, и бай-бай экономика Соединённых Штатов, Трамп начнёт строит ракету, которая долетит до колец Сатурна, с него станется..
- Берц, но это же просто гениально, - Бергманн восхитился вполне искренне. – Как тебе только удалось подобрать ткую точную нейрональную конфигурацию?
- Я подбирал её индивидуально, - вздохнул тот. – На основе их биографий и десятков МРТ здоровых людей с генетическими совпадениями. Потом ещё эти, из Гарвардской медицинской школы, подбросили мне сырые данные с нейрональными конфигурациями тибетских монахов. Там, конечно, вообще фантастика какая-то, но общие закономерности я взял именно оттуда, поэтому у всех пациентов такое радикальное принятие, как ты сказал. И нежелание тратить ни секунды на то, что неважно, не реализует их потенциал, вероятно, тоже оттуда.
- Только с эмпатией что-то пошло не так, - Бергманн задумчиво покрутил золотистую сому в стакане.
- А вот тут уже сыграл эгоизм нормального здорового человека, - усмехнулся Брец. – Они ведь не только со мной так поступили, Берг. Их терапевты их тоже не видели после реконфигурации. Все, кто жили с родителями, съехали на отдельное жильё в течение недели. Семейных было немного, десяток, так вот семеро из них тоже где-то пропадают, но тут сложнее всего расспрашивать было, потому что их жёны нам чуть глаза не выклевали – мы же для них враги теперь, был больной муж, а сейчас никакого.
- И что ты об этом думаешь?
- Слушай, когда мы начали понимать, что происходит, вся команда подключилась и стала копать их фейсбуки, твиттеры, айпишники. Один из семейных уехал в буддийский монастырь (тут я, думаю, всё-таки перестарался с фреймом конфигурации монаха), другой – в Париж, якобы учиться рисовать, третий – в Россию, отыскивать свои корни. Знаешь, это выглядит не так, что они побросали свои семьи, а скорее как то, что стали делать самое важное, что им всегда хотелось. Хотя четверо всё-таки побросали – но мне кажется, там как раз были кейсы, когда родственники их всю жизнь ненавидили за болезнь, смотрели на них, как на мебель, там уже никакой любви не осталось, вот они и сбежали, как только смогли.
Бергманн помолчал.
- А что окаэрщик?
Тут Бретсель-таки повеселел, подавился виски, закашлялся.
- Это смешно, - наконец сказал он сквозь кашель. – Он уже успел открыть фирму по сортировке мусора. У него там, представляешь, двадцать пять видов мусора, пластик по цветам и по качеству, разные виды металлов, импортирует скандинавам.
Оба какое-то время молчали, разглядывая блестящие круглые рёбра разноцветных бутылок. Сзади слышались щелчки деревянных клешней – кто-то играл в бильярд, в соседнем зале медно и сыпуче зазвенели тарелки, низко затумкала бас-гитара - кавер-бэнд настраивал звук.
- Знаешь, - сказал Бергманн расслабленно. – Я могу их понять. Всю жизнь мучаешься, таскаешься по врачам, страховка покрывает только медикаменты и десять визитов к психологу – для таких, как они, это же вообще капля в море. Портишь жизнь родственникам, берёшь кредиты на лечение, а с годами всё только хуже. При этом какая-то часть их сознания, я уверен, понимает своё бессилие перед этим кошмаром. В какой-то момент от отчаяния они идут подработать подопытными кроликами в твой исследовательский центр – без особой надежды, скорее, чтобы заработать себе на месяц психотерапии. И тут раз – и срабатывает. Как будто та мудрая и трезвая часть сознания вдруг становится хозяином в доме, ужимает болезнь в изолированный зип-файл, который распаковывается только там и тогда, когда это нужно – или нет, вот, смотри, я понял – это как мусор, мусоросжигательный завод, мусор остался, но теперь он не только не мешает, но ещё и даёт тепло, направление, свет. Они сумели превратить свою патологию в источник энергии, Брец. А ты просто создал идеальный катализатор для этого.
- Допустим, - горько ответил тот. – Но я всё равно не понимаю, почему им не прийти и не сдать чёртовы тесты. Они что, не хотят, чтобы это стало достоянием человечества? От них-то уже не убудет!
- Ну, - пожал плечами Бергманн, - представь, что они двадцать лет просидели в тюрьме – образно говоря, их болезни это те ещё тюрьмы. Психиатры, психологи, врачи – вся система здравоохранения – были тут чем-то вроде вежливых надзирателей, которые делали выживание в этой тюрьме более-менее сносным. А перезапуск нейрональной конфигурации изменил их психику настолько, что им удалось выйти из тюрьмы, да ещё и дал все пароли и явки для того, чтобы освоится там, снаружи. Зачем им возвращаться обратно? Сам подумай: мало ли, ты захочешь отконфигурировать им нейронные связи обратно. Кстати, это возможно?
- Ну, в общем, да. Я ж неоднократно снимал с них предыдущие конфигурации, - пожал плечами Бретсель.
Его коллега расхохотался.
- Видишь, они не идиоты! Я бы на их месте тоже был благодарен тебе только на расстоянии! Знаешь такое выражение: если что-то работает – не лезь.
Он пихнул Бретселя в бок.
- Брец, на всё есть своя карма. Ты вытащил тридцать человек из их персонального ада, мне кажется, тебе в этой жизни можно вообще уже не париться.
Но Брец был пьян и мрачен.
- Я должен отчитаться перед министерством за грант, - бубнил он. – Это прецедент… Я должен это как-то объяснить… Патент… Вот патент мне действительно позволил бы не париться, такие деньги…
- Погоди, мне жена звонит, пойду отвечу, - Бергманн взял телефон и вышел, но через пару минут вернулся.
- Прости за это, - Бретсель показал на себя, на стакан, куда-то ещё. – Надеюсь, вы не поссорились с с Астрид из-за того, что ты тут со мной...
Бергманн отмахнулся.
- Пустяки, - сказал он. – К слову о «работает – не лезь»: лет пять назад, когда мы с ней ужасно ссорились, она обратилась к одному нетрадиционному, скажем так, консультанту, и ради неё я даже согласился оплатить его услуги. Кто бы мог подумать – этот мужик давал нам очень странные советы, но они все работали! Так что… Э-э, бой, да ты уже хорош. Пойдём-ка отсюда, я посажу тебя на такси.
Он бросил на стол две мятые двадцатки, подхватил Бретселя под плечо и помог тому выбраться из бара. Они стояли на улице, несчастный гений что-то бормотал о патентах и благодарности, Бергманн одной рукой листал контакты в телефоне, сначала позвонил в службу такси, потом Астрид. И вот, пока он набирал номер Астрид – почему-то не через последние вызовы, как обычно, а через телефонную книгу, видимо золотистая жидкость повлияла и на него – Бретсель увидел то, чего не должен был видеть, то, что добило его окончательно и бесповоротно.
Ashton
Astrid
Astrologist
Anna K...
- Твою мать, Джо, неужели я настолько пьян, - возмущение давалось ему тяжело, язык ворочался во рту, как чужое тёплое щупальце. – У тебя в контактах астролог? Господи, это серьёзно?! Ты, постдок, профессор массачустс… Технологического, фак…
- Конечно, нет, Брец, ты здорово надрался сегодня, это был антрополог, - быстро и твёрдо проговорил Бергманн, такси как раз подоспело, он распахнул заднюю дверцу и запихнул туда друга. – Хоумстед сто пятьдесят восемь, - бросил он таксисту. – Ну, держись, дружище! Позвоню тебе завтра.
Хлопок дверцы, такси тронулось, Бергманн выругался и вызвал себе другую машину.
***
Какое-то время сообщения от Бретселя были туманными, от них веяло депрессией, похмельем, падающей с прикроватного столика пустой бутылкой из-под чего-то крепкого. Джо уже было собрался заехать к нему, но на выходных у жены был день рождения, в начале недели пришлось срочно редактировать статью для Springer, а в четверг он получил странное сообщение, подумал даже, что кто-то другой пишет ему с номера Бреца: не парься, чувак, мне осточертела лаборатория, я уехал отдохнуть на Гавайи, увидимся позже, передавай поздравления Астрид. Бергманн удивился: мудрое решение, взять отпуск в такой ситуации, но на его друга непохоже, да и Гавайи – дорогой вариант, можно было полететь в Мексику или на Кубу. С другой стороны… и Бергмана снова закрутили дела, потом выяснилось, что его жена беременна, и он на время позабыл о крендельковом горе.
Спустя две недели ему позвонили.
- Здравствуйте, это Мегги, ассистент доктора Бретселя. – Пропищал тревожный голосок в квартале от Джо. – Вы не знаете, куда пропал доктор?
Бергманн на секунду остановился, продвигаться по коридору, полному студентов, было и без того непросто, так что он свернул в ближайшую пустую аудиторию.
- Мегги? Да, хм, здравствуй. Он писал мне, что улетел в отпуск. Разве тебе он не говорил?
- Ох, доктор Бергманн, - слышно было, что она испугалась. – Он… он долго разыскивал пациентов из последнего исследования, и… ходил совсем мрачный в последние дни, начал… начал выпивать, прямо в лаборатории, ночевал там две ночи подряд… я уже не знала, что и делать. В последнее утро, когда я его видела, он вышел ко мне необычайно весёлым и… каким-то другим, что ли. И, ээ… Он сказал мне, чтобы я составила отчёт для министерства, потому что они будут звонить, и нужно им сказать правду. Потом он забрал с собой довольно много вещей - его личных вещей - и ушёл.
- И всё? Он больше ничего не сказал?
- Ну, э… Он немного странно себя вёл, мне кажется, доктор, он что-то принял, потому что он был такой весёлый и… Ну, он поцеловал меня, но Вы же знаете доктора Бретселя, он никогда ничего такого не…
- Ясно, Мегги, - догадки Бергманна подтвердились. – Я попробую связаться с ним.
Он немного подумал, хмуря брови и высверливая взглядом кирпичи в стене корпуса института искусственного интеллекта, потом набрал номер Бретселя. Гудки шли долго, Джо терпеливо ждал, наконец знакомый голос с незнакомыми интонациями ответил.
- Даа, Берг? Ты небось по поводу этих зануд из министерства? Мегги звонила, да?
- Да, Брец, - Джо выдохнул и даже на секунду засомневался в своей гипотезе. – Брец? Я понимаю, тебе там сейчас хорошо, и ты не хочешь возвращаться…
- О да, - довольным котом протянул тот.
- Брец, я знаю, тебе уже насрать на патент, министерство и тридцать счастливчиков. Но, дружище, это исследование нельзя просто так закопать. У меня есть кое-какие идеи. Нужно только, чтобы ты дал мне доступ к твоим разработкам по формулам реконфигурации, без них твой томограф…
- Беерг? – снова промурлыкал Бретсель.
- Да?
- Иди на хрен*.
После чего нажал «отбой», и обнял покрепче золотистую, как сома в стакане Бергманна, длинноногую, как зеркальный нейрон и богатую, как обладатель лучшего в мире патента, уроженку Гавайев.


* В оригинале это было, конечно же, fuck you.
peregrina

микрорезиденция, вечера на хуторе

На улице звенящая леденящая хрустальная почти зима, сапогом разбивала сегодня лёд в мисках животным, отливала кипятком - лёд трещал и нехотя таял. Трава и земля под ногами пружинят, особенно страшно оказалось вступить в такое в темноте: мороз их склеил, усыпил, но не дал до конца уйти, поэтому кажется, что идёшь по живому.
(зачем ходила в темноте - это вообще смешно, мама вдруг написала, что воду в курятнике тоже нужно отливать тёплой, иначе куры подохнут - и вот я вываливаюсь в своей весёлой розовой термокуртке и шапке-колготках во тьму, надо мной - злые морозные звёзды, ступеньки под ногами наугад, включаю свет, и понимаю, что единственный свет, который включился - это свет в курятнике, на километры в сторону севера поле, поле, поле. Куры сонно удивляются, я неуклюже, по-слоновьи захожу к ним в курятник, миска с водой, как назло, оказывается с противоположной стороны, так что приходится пробираться туда по соломе и кочерыжкам и одновременно придерживать входную дверь каким-то магическим усилием воли - это ж если дурёхи с кудахтаньем убегут в ночь, я их до рассвета назад не загоню! Наконец снабжаю их жидкой водой и вываливаюсь в ночь обратно, марш-броском возвращаюсь в тёплый парной дом).
Так что за окном - тьма и два фонаря, а у меня свет и какие-никакие 4000 знаков за сегодня. Вчера вдруг поняла, что у меня как-то удачно сконфигурировалась реакция организма на слово "резиденция" - стоило мне решить, что это будет, пусть и на 4 дня, резиденция, даже на таких условиях - кормить кур, собак и котов, пока родители уехали на похороны Калиновского в Вильнюс - мой организм воспрянул, начал читать рассказы промеж ответов на письма, задорно проглотил полтора часа вебинара по писательству и такой -эгегей, завтра у нас всего две консультации по скайпу, а потом можно начинать! Вот эта реакция меня несказанно порадовала: раньше я неизбежно сторонилась своей работы, она казалось мне каким-то несправедливым, капиталистическим атавизмом, который одновременно спонсирует мои резиденции,но при этом не даёт превратить всю жизнь в одну сплошную резиденцию. И вот это лёгкое отношение - подумаешь, две, потом же целые выходные пиши не хочу - вообще порадовало. А потом ещё вернулся этот сонный рефлекс, как на резиденции в Кастелло: в первый же день мне там страшно захотелось спать, господи, в восемь часов вечера, я едва дотянула до десяти, отрубилась и сладко спала часов десять. Потом, все остальные дни, зайчиком вскакивала в шесть тридцать или семь, причём лечь могла довольно поздно: писала, пока моглось. И здесь снова: в первый же вечер сладко уснула, проспала часов девять, едва услышала будильник, едва успела покормить зверьё до первого звонка по скайпу.
В общем, у меня какая-то внутренняя свобода от это калибровки: теперь могу сказать сама себе: окей, мы едем в глушь, чтобы писать - и всё будет хорошо.
peregrina

Ждали дьявола на перекрёстке, он не пришёл

- … и опять всё шиворот-навыворот, - Лерка грохнула бокалом о край стола, едва не отбив ножку. –целевую опросили, с клиентом три дня провозились, актёров профессиональных наняли – а никто это говно не смотрит! Семён орал, ты знаешь, как я ненавижу, как он орёт. Я всю ночь просидела, пыталась понять, что мы не так сделали. И знаешь, что я думаю? Всё, всё мы не так сделали! Надо было в сценарий смотреть, wants and needs сверять, а мы куда смотрели?
Бокал поплыл у неё в руке куда-то в сторону шторы – вино белое, за диван можно не бояться.
Дорого крашеный блонд косо и зло чиркал по плечам – не согласна, не нравится, задолбали!
- Семён говорит, используй прошлый опыт, а я думаю, какой, нахер, прошлый опыт, он вообще хоть раз мне помог? Это же, нахер, не грёбаный винегрет, который всегда готовится из одной и той же картошки и огурцов. Попробуй приготовь винегрет, если картошка притворяется помидором, огурцы меняют вкус по своему усмотрению, а нарезать их в салат можно, только если одновременно танцевать с бубном и гладить себя по животу!
Она звучно отхлебнула.
- Ну, может Семён имел в виду чуйку? Интуицию, типа? – вставляет Андрей, лениво разглядывая края своего стакана на свет.
Лерка снова замотала головой, щёки её пятнами побил винный румянец.
- Знаешь, вот что мне надо, так это будущий опыт, а не прошлый. Корячишься, корячишься с этими решениями - но они же для будущего, понимаешь? Они там, в будущем должны работать, эти решения. А какое оно, будущее – хер его знает. Но вариантов нет, мы это будущее решение худо-бедно лепим из теста прошлого, из нашего предыдущего опыта, думаем из там и тогда, а мы же уже не там и не тогда, и мир уже выкатился из этого там и тогда, зачем мы вообще как идиоты туда тянемся?..
Андрей наморщил лоб, почесал рыжеватую щетину, спросил на всякий:
- Ты имеешь в виду инструкции? Типа, чтобы из будущего приходили инструкции, как оно там в нужный момент будет работать?
Тут Лерка сама зависла, вино загустило ей мысли, и они теперь ворочались в голове войлочными шарами долго и как будто в разных местах.
- Типа того, - наконец ответила она, серыми лисьими глазами глядя поверх и мимо всего. – Инструкции для будущего опыта. Дьяволу бы душу продала за такое.
Внизу прогрохотал трамвай, и Андрей почему-то подумал, что Аннушка же, ну, разлила, и хорошо, что погода дрянь, никто не гуляет по рельсам то ли 1, то ли 2 ноября.
- Слушай, ну это можно организовать, сегодня как раз ночь подходящая, - сказал он. – Найдём пустой перекрёсток, подождём дьявола, а если не придёт – буду я за него. Бумагу с ручкой и булавку захватим на всякий.
Лерка засмеялась, по-лошадиному откинув голову в потолок, потом спохватилась:
- А булавка зачем?
- Ну так договор же кровью подписать надо. Иначе не сработает.
Она кивнула, рывком допила вино, хотела эффектно твёрдо с размаху поставить бокал, но на этот раз ножка не выдержала, сломалась хрусткой косточкой и сразу же ткнулась Лере в руку. Та сказала «ой», глядя на стеклянное продолжение руки, Андрей сообразил, прыгнул за аптечкой, мельком подумал «ну вот и булавка не нужна», и вернулся уже с бинтом и бутылкой водки для дезинфекции.
- Повезло тебе, порез небольшой, - сказал, бинтуя ей мякиш ладони. – Когда я работал барменом в Америке, всякого навидался с этими бокалами, в основном, конечно, официанты-новички резались. Придёт такой, начнёт протирать бокал, воображая себя ливрейным лакеем в отеле «Ритц», сунет в этот бокал пол-полотенца – а он хрясь, и уже в запястье.
Лера загипнотизированно молчала, глядя, как он ловко бинтует.
- Ну, так что – пойдём дьявола искать? Или на такси тебя посадить?
Она рассеянно оглянулась: холсты и чертежи свалены на диван стопками, здесь же кухня, здесь же выход на лысый решётчатый продуваемый балкон, по законам жанра это должна была быть ещё и мансарда, но нет, обычная сталинка, переделанная в холостяцкую студию её друга. Лере вдруг стало обидно: она тратит часы и месяцы, чтобы оправдать свои идеи перед шефом, планы – перед мамой, желания – перед строгой самой собой. А этот – живёт один, живёт как хочет, и если не хочет, чтобы ты у него ночевала, обложит кровать чертежами, и посадит на такси.
- Дьявола, - буркнула она, не желая одеваться, утепляться, уворачиваться от ветра и темноты, но всё-таки соглашаясь.
Но через пятнадцать минут выяснилось, что ветер утих, пряная пьяная луна повисла на деревьях мёрзлым яблоком, дышалось легко и влажно – и Лера сама предложила побродить до полуночи, чтобы добавить мистики.
- Как ты это представляешь вообще, будущий опыт? Кто-то будет присылать тебе записки с подсказками? Или у тебя разовьются предчувствия? Или, ну… Во снах начнёшь видеть будущее?
Леру, похоже, матчасть не очень заботила.
- Ай, не знаю, как угодно, - сказала она. – Вот про сновидения мне нравится, я была б не против, чтобы мне сценарии там снились в ночь перед получением ТЗ.
- Мм, - протянул Андрей. – Слушай, а тебе не скучно будет? Типа, заранее знать, чем ты всю следующую неделю будешь заниматься.
- Ой, ну слушай, - отмахнулась она, - мне же будет сниться только важное, в смысле, только по большому счёту, а не мелочи всякие. И вообще, это чушь, ты чего всерьёз так загнался?
- Ну, знаешь, чушь, - Андрей даже остановился. – Вот и давай проверим, чушь или нет. А если даже плацебо – то ты же в выигрыше останешься.
- О, класс, а мы на перекрёстке, - Лера оглянулась: вокруг было как-то выжидательно пусто. – Ну, где дьявол?
Андрей пожал плечами, достал из рюкзака тетрадку, присел, положил рюкзак на колено, начал что-то писать.
Лера закурила противную ментоловую сигарету. Дьявол не приходил.
Наконец Андрей закончил чёркать что-то, протянул ей:
- Читай вслух.
Повела бровями, пустила дымный выдох, прочла:
- Я, Чернова Валерия, согласна продать свою бессмертную душу господину Дьяволу, которого сегодня, то ли 1, то ли 2 ноября в 00:05 представляет Шутов Андрей за, двоеточие, будущий опыт, получаемый прямиком в настоящее для наиболее благоприятного для Валерии исхода.
Лере не понравилось слово «исход», она попыталась переделать последнюю часть – для принятия по большому счёту важных решений? Для правильных решений? Правильных принятий? Но в конце концов махнула рукой и оставила «благоприятный исход».
- Давай руку, - сказал Андрей, - отбинтуй немножко, этого хватит.
Лера поёжилась.
- Да ладно, это же просто игра, ну, Андрей…
- Это ритуал, как ты не понимаешь, все элементы должны быть соблюдены, - отрывисто сказал он, тоже ёжась от холода и немножко раздражаясь.
Неохотно и неуклюже левой рукой освободила пострадавший палец, и всё равно немножко сжульничала – приложила бинт, а не палец, ну да ладно, кровь-то её.
Вдалеке что-то дзынькнуло.
- О, последний трамвай, - сказала Лера. – А я, пожалуй, сэкономлю, поеду на нём – почти до самого дома ведь идёт…
Обнялись, угловато стараясь избегать прикосновения к холодным участкам друг друга, Лера впрыгнула в вагон, что-то слушала в ушах по дороге, снова холодная улица, душный парной подъезд с обогревателем в парадной, колотя пятками взбежала на пятый, дома душ, чайник хрипит на плите, тёплое одеяло, и, наконец-то, тишина. Какая-то очень нехорошая тишина, но Лера засыпает скорее, чем успевает испугаться.
***
Просыпается от мучительного чувства что всё, всё проспала, время закончилось, везде и всюду опоздала. Горло сводит удушливый, едкий ужас – а что бывает с теми, кто окончательно никуда не успел? Их отменяют? Оставляют вечно и томительно дожидаться ушедшего поезда на междужизненной платформе?..
Лера пугается всерьёз, потому что таких мыслей в голове у неё никогда не было. Сердце вдруг начинает колотиться, ладошки потеют, смотрит на часы – на работу и правда немного опаздывает, но не страшно, завтракать она не любит, кофе выпить успеет, вот, кстати, кофе – то, что надо, после него и правда сердце колотиться перестало и мысли эти странные ушли.
Голова почему-то не болит, но Лера на всякий случай выпивает старый добрый борисовский цитрамон.
Выходит покурить на балкон, затягивается, щёлкает ногтем по сухой сигаретной трубочке. Внизу идёт девушка с ярко-бирюзовым ковриком под мышкой – Лера замечает, потому что она прямо сейчас в халате точно такого же цвета, а девушка ещё и зачем-то посмотрела вверх, на Леру – взгляд, что ли, почувствовала? Это совпадение почему-то напоминает про липкий утренний страх, Лера вздрагивает, бросает недокуренную ментоловую пакость в жестяную банку из-под какао и убегает одеваться.
Вызывает «убер», щёлкает тугими джинсами, бюстгалтером, карандаш с тушью закидывает в сумку – накрашусь в убере, думает. Открывает холодильник, закидывает яблоко с собой – оно почему-то ужасно холодное, ледяное – и правда, подмёрзло с одной стороны, покрылось корочкой льда – смотришь на него, и зубы сводит.
«Убер» почему-то не приезжает, Лера зла, она ненавидит опаздывать, хоть и всё время опаздывает, прыгает в холодный, скрипящий металлическими рёбрами трамвай, трясётся в нём и бесится – попробуй накрась хоть один глаз, когда всё вокруг ходуном ходит!
Пока она красит глаз, сидящая перед ней девочка оборачивается, смотрит на неё в упор круглыми водянистыми глазами, слюнявит кресло – и чего слюнявит, думает Лера, большая ведь всё-таки уже, ну. Трамвай с печальным звоном спотыкается о стрелку, устало дёргается куда-то вбок, маслянистый жирный штрих чиркает Леру по щеке – и девочка отворачивается, хотя, пожалуй, сейчас бы самое время пялиться на тётю.
- Да что ж, блять, такое! – шипит Лера, достаёт платок и начинает всё заново.
Пролетает сквозь офисный холл, на ходу замечая, что зачем-то уже новогоднюю ёлку поставили – с каждым годом всё раньше и раньше, а в этом ещё и яблоками её всю увесили зачем-то – впрыгивает в лифт, мёрзнет – в лифте сквозняк почему-то, и трясётся он, как тот трамвай. Наконец, нужный этаж, ресепшн – новая девочка? когда успели? – и гудящий знакомым гулом опен спейс: ребята рисёчат, рилизят, риплаят кому-то что-то.
Подлетает к своим, на ходу извиняясь за опоздание – те смотрят с непониманием.
- Ээ, да лан, Лера, ты же уже биг босс, чего уж там, - говорит Семён – он похож на сдувшегося льва в слегка свалявшемся свитере. – Мы там черновики для рила прислали, посмотри, пожалуйста.
Лера осторожно и бочком, как краб, подходит к монитору за столом Семёна – тот выключен, то есть, Семён не предлагает, как обычно, у него из-за плеча посмотреть, а это, должно быть, уже её стол, ну и ладно, чудненько как-то всё получилось, пусть теперь начальник у нас я, думает Лера, включает комп и плюхается в начальственное кресло.
Радости почему-то нет, есть только любопытство: как, как у неё это получилось? Впрочем, долго над этим думать ей не дают, во «входящих» сорок пять неотвеченных, отчего Лера цепенеет, холодеет, приклеивается к креслу – в письмах какие-то вопросы, на которые ответы нужно знать, пять черновых рилов – они что, издеваются, у неё раньше на создание одного уходила неделя, а теперь ей надо отсмотреть и фидбэкнуть пять прямо сегодня?!
Потом оказывается, что на два часа запланирована презентация, на которой она, Лера, должна будет озвучить фидбэк и выбрать, какой рил снимать, а ещё спустя час – созвонится с клиентом и, собственно, продать ему то, что она выберет.
Живот крутит, Лера так и не позавтракала, и не пообедает, наверное, уже, а в 14.00 будет сидеть в митинг-руме с ледяным ощущением неготовности, непропеченности, самозванности. Сидеть и вспоминать, как когда-то на первом курсе она дурковала полтора месяца, не ходила на занятия по статистике, а то первое, на которое пришла, оказалось предзачётом. Ледяным сиропом Леру затапливает страх, пока она наблюдает, как рассаживаются, беззаботно похрустывая печеньками, её сотрудники, как они наливают себе кофе, и просто ждут – перед ними даже нет никаких листиков, никто не начнёт сейчас что-то рассказывать, рассказывать должна она.
Во рту вдруг становится горько, она хватает со стола карамельку, но это не помогает, а вот кофе опять, кажется, помог.
Дальше происходит два часа тягучего, бесконечного ада: Лера порет чушь, экает, неуклюже пытается заставить ребят рассказать о своих рилах, они справедливо возражают, что всё уже прислали и теперь дело за ней. Ей очень хочется, чтобы всё поскорее закончилось, но пока это невозможно.
В конце концов ей звонит Клиент.
- Готово?
- Что? – Леру физически трясёт, более страшного дня на работе у неё не было.
Клиент очень, очень разочарованно вздыхает.
- ТЫ, спрашиваю, ГОТОВА?
Откуда «ты» и почему кричит, Лера даже уже не думает, она рыдает, убегает в туалет и оттуда звонит Андрею.
- Андрей, у меня пиздец, - хлюпает в трубку она.
- Хорошо, приезжай ко мне прямо сейчас, - его голос почему-то звучит довольным, - и яблоко своё не забудь.
Она кое-как умывается, вытирая тушевые разводы на глазах, хватает сумочку, убегает, ни с кем, не прощаясь, но все, абсолютно все в этом грёбаном опен спейсе затихают и молча смотрят ей вслед.
Очень скоро она уже у него – Андрей ведь, засранец, живёт в центре города в этой клятой сталинке у трамвайных путей. Влетает к нему, бросается лицом в диван и снова рыдает – весь этот день сплошной стыд, который тянется за ней как след за улиткой, стыд и позор.
- Позор, - сквозь всхлипы повторяет она, - сегодня не день, а просто позор!
Андрей смотрит на неё спокойно, только брови немного домиком в знак сочувствия.
- Знаешь, а ведь по-чешски «pozor» - это внимание, - зачем-то говорит он.
- Какое ещё внимание, господи, что за чушь весь день?! – кричит Лера куда-то в потолок, потому поворачивается к Андрею и видит, что тот зачем-то роется у неё в сумке. – Эй, ты что делаешь, мать твою?!
Андрей достаёт яблоко, подходит к ней, садится на край дивана и, глядя кошачьими своими глазами, говорит:
- Ни хрена ты не поняла.
И бьёт её яблоком с размаху в висок – боже, почему оно до сих пор ледяное, наверное чтобы не пришлось лёд прикладывать, два в одном, успевает подумать Лера, а потом

Просыпается и тут же садится – жива? За что её этот сволочь ударил? Это что, сон был? Господи, дрянь какая приснится!
Она в студии Андрея, за книжным шкафом чем-то кто-то позвякивает.
- Эй, ты проснулась? – спрашивает он как-то слишком ласково, и Лера понимает, что вообще не помнит, как она вчера здесь оказалась.
- Мы что, пошли к тебе вчера? – она растерянно натягивает на себя одеяло.
Андрей выходит из-за шкафа, по-хозяйски опирается на мольберт.
- Ого, а ты не помнишь? Прогулялись немного и вернулись, ты замёрзла совсем.
Лера почему-то совершенно не помнит, как с этого дивана исчезли рамы, подрамники, чертежи – смотрит за Андрея, вправо, и видит несколько рисунков. На одном из них пустая платформа, на другом – желтое яблоко в красных каплях, а третий – яркая, пронзительная бирюза в цвет её старого халата.

Темы:
Читай по губам: я тебя убил от garrido_a
Как во сне, когда пытаешься убежать и не можешь сдвинуться с места, только это был никакой не сон от chingizid
Вот что нужно сделать
и
Зачем-то я научился разбираться в этом и, надо признать, здорово преуспел
от isotoma
Человек, которому ничего за это не было от raido
только в порядке убывания от vinah
peregrina

Монштер

Доктор

- Монштер, монштер, - шепеляво бормочет докторский сынишка, - папа, шмотьи, какой у меня монштер!
Шмяк – фиолетовое нечто с зелёными пластилиновыми глазами шлёпается на стол прямо перед доктором Кисбергом, доктор морщится, но почти сразу разглаживает лицо, тянет уголки губ кверху и поворачивает блестящие круглые очки к пятилетнему мальчику.

- Даниил, папа скоро освободится и посмотрит всех твоих монстров, - ровным врачебным голосом говорит Кисберг и мысленно прибавляет: «но сначала вот этих вот», и поворачивается к ним.
Он тут же разливается словесным наводнением, не дав толком, собственно, посмотреть (доктор успевает лишь заметить, что её пальто тоже похоже на ярко-розовую кляксу, особенно воротник).
- Роман Самуилович, мы очень рады, что к вам попали, так рады! Мы очень надеемся на вас. Таблетки уже все перепробовали, с ними чуть реже, а без них так вообще каждый день. Я читала, что ваш метод как раз для таких случаев, когда таблетки бесполезны, и электросудорожная не помогает, а психотерапия, ну, сами понимаете…
Её пальцы то и дело пожимают сумочку (“michael kors”, зачем-то отметил Кисберг), а корпус вытягивается в угрожающем наклоне, как у пизанской башни – ещё чуть-чуть, и она ввалится в докторово личное пространство, но всё-таки нет, не вваливается, а так и балансирует на этой раздражающей грани..
- … то стена оживает, то из раковины щупальца лезут, то батон в змею превращается…
«Батон - питон», - думает доктор.
- … недавно простудился, потому что полдня на балконе просидел, говорит, в комнате потолок начал падать…
Кисбергу всё это уже прочёл в толстой засаленной карточке, так что он медленно кивает ей и всем корпусом поворачивается к нему: сорокалетнему, худому, сероглазому, похожему на сложенный многоугольник в полосатом свитере.
- Марк?
Тот смотрит в сторону кушетки, на фиолетового монстра - мальчишка только что оторвал ему голову и продолжает добивать, стискивая в руке красное – только что это был пластилин, наверное, но сейчас похоже на густое мясное месиво, Марк чувствует тошноту, но месиво сочится на пол, по кафелю бегут кровяные разводы, он следит за ними, снова чувствуя остекленение где-то в груди и, подозревая, что он снова ошибается, показывает на пол:
- Кровь?..
Она смотрит на доктора мучительно, сверляще – мол, смотрите, это снова происходит, бессилие, бессилие!
Доктор внутренне морщится, меньше всего ему хочется сейчас делать полное обследование в конце рабочего дня, ещё и сына пришлось раньше из сада забрать…
- Нет, Марк, это не кровь. Это ваша галлюцинация.
Марк едва заметно кивает и отворачивается от пола. Он знает, что месиво никуда не исчезло, но теперь ему немного спокойнее.
Глядя на Марка, Кисберг спрашивает жену (хотя, кто их разберёт, фамилии разные) - она, кажется, только усилила свой башенный наклон:
- Галлюцинации как-то связаны с приступами агрессии? Он наносил вред вам или себе?
Секундная пауза, женщина будто мелко подавилась собственной слюной и затараторила:
- На улицу выйти не можем – он же в любой момент может в ступор впасть и стоять истуканом, потом покажет на канализационный люк – говорит, там огонь? А иногда и чертей видит, правда, их он почему-то меньше боится – наверное, почти сразу понимает, что это ошибка, глюк. В магазин не ходит, в гости не ходит, я уже не говорю про работу, - голос её дзынькает металлической осечкой, и доктор повторяет вопрос.
- Нет, себя не резал меня пальцем не тронул, - проговаривает она без пробелов, одним словом. – Но слушайте, у моего мужа галлюцинации, мы уже пять лет так мучаемся, я больше не могу!
Она вряд ли плачет, но лицо руками закрывает, ссутулившись.
Сынишка на секунду отрывается от своих монстров на кушетке, смотрит на тётю, на папу – тот ему как будто улыбается, но почему тогда тётя плачет? И почему дядя, который увидел, как я убил монстра, всё время молчит?..
Кисберг устал, Кисберг хочет домой, Кисберг хочет ещё одного пациента в экспериментальную группу, в которой всего восемьдесят человек, а восемьдесят для большой науки – это почти ничего. Поэтому он говорит:
- Что ж, Вы правы, учитывая историю лечения Марка, есть смысл попробовать транскраниальную стимуляцию островковой доли. Это экспериментальный метод. Результаты, которые мы получили у нас в клинике за последние полгода, очень хорошие. Но данных наблюдений пока недостаточно, лечение прошло всего восемьдесят человек. Основное преимущество метода заключается в том, что сеансы стимуляции имеют накопительный эффект, и обычно восьми стимуляций с частотой раз в неделю достаточно. При этом изменения происходят постепенно, а если что-то идёт не так, курс просто прекращается. С другой стороны, главный фактор риска – это то, что у всех наблюдаемых нами пациентов изменения остаются необратимыми. Для большинства это огромный плюс – в отличие от таблеток, достаточно пройти курс лишь один раз…
- А как обычно выглядит это что-то не так? – заёрзала жена.
- У десяти процентов пациентов усилились симптомы депрессии, и было решено прекратить сеансы стимуляции. Им просто скорректировали курс медикаментов, существенно их жизнь не успела измениться. Но десять - очень маленький процент на фоне того, что остальные девяносто, можно сказать, обрели вторую жизнь.
… Кисберг даёт им подписать все бумаги – согласие на вживление электродов, на экспериментальное лечение, на использование данных для диссертаци. Жена жадно подписывает все тринадцать страниц, конвейером передаёт бумаги Марку, тот медленно выписывает на каждой букву М и потом зачёркивает её – выглядит как детская рисованная звезда с лишней перекладиной.
Когда за ними наконец закрывается дверь, Кисберг напряжённо сжимает губы, выдыхает вроде бы с облегчением, но на сердце у него по-прежнему тяжело.
- Прости, сын, - он подходит к кушетке и улыбается теперь уже не только губами, но и глазами, - покажешь мне своих монстров?

Марк

Первые изменения Марк замечает после третьего сеанса стимуляции. В тот день он возвращается домой, Розик сразу уезжает на работу, а он остаётся на кухне, смотрит в окно: там дворник убирает листья. Он смотрит минут двадцать, пока дворник не уходит, оставив жёлто-рыжий ворох перед домом. Тёмные пятна из кучи листвы вдруг становятся провалами, по листве идёт неестественная рябь, и она начинает бурлить, как вода в котле. Марк вспоминает, что говорил доктор: когда начинается галлюцинация, попробуй усилием воли превратить то, что ты видишь в то, чем оно, по-хорошему, должно быть. В этот момент Марк обычно словно цеплялся за леску в своей голове, и никак не мог с неё соскочить – трудно, невероятно трудно, голова гудит, словно медный таз. Будто невидимые тяжёлые плиты в его голове дрожат от напряжения – и неуклюжие металлические цепочки не хотят одеваться на велосипедные звёздочки в его голове, а он очень слабой, дистрофичной рукой должен надевать их. И вот он надевает, надевает – и вдруг получается! Листья перестают кипеть, словно картинку подменили, пара тёмных пятен – всего лишь пара тёмных пятен. Марк поначалу не верит, думает – просто глюк короткий был, но на следующий день всё повторяется: стена в гостиной привычно вздувается, бугрится и начинает двигаться прямо на него – и снова Марк усилием воли превращает бугры обратно в рисунок на обоях.
Скоро это упражнение начинает ему нравится: похоже на стереограммы «магический глаз», у него в детстве был любимый альбом с такими штуками - он их всех знал наизусть, но всё равно не отрывался до рези в глазах. Вот и тут Марк увлёкся: остервенело упражнялся и даже начал раздражаться, когда галлюцинаций долго не было – а их становилось всё меньше.
После пятой стимуляции начинает бренчать на гитаре – пальцы деревянные, струны чужие, хорошо хоть уши на месте – фальшь слышит безошибочно, гитару настраивает на слух, легко вспоминает все партитуры, которые с ребятами играл. Уже через три дня пальцы пришлось перемотать тейпами – опять увлёкся, истёр в кровь, сначала даже не понял, что это она, так что пришлось оттирать с гитары. Розик сильно расстроилась, начала кричать – Марк вдруг вспомнил, что ей и раньше его гитара не нравилась, и ребята не нравились, и на последнюю репетицию она прибежала и скандал устроила…
Чтобы Розик меньше расстраивалась, Марк идёт в супермаркет и вдруг обнаруживает, что ничего в этом сложного нет, даже с учётом того, что куры в кулинарии начинают ритмично хлопать общипанными розовыми крыльями – он даже радуется такому разнообразию, весело им подмигивает и решает не расколдовывать, так и оставить. Придя домой, запекает одну такую курицу – Розик и правда в шоке, даже сумку роняет, правда, почему-то почти сразу начинает плакать, закрывшись в ванной.
Потом между ними происходит разговор, самый длинный за последние лет шесть.
- Ты уже можешь начать искать работу. Понимаешь?
Работа. Марк пытается вспомнить, что это. Что-то серое, как третий «пентиум», его первый компьютер с первой работы сисадмином, в меру скучное и спокойное, а ещё то, из-за чего они много ругались. Хотя нет, из-за репетиций ругались намного больше.
- Я позвонил в диспансер. Они сказали, что не снимут меня с учёта раньше чем через год – нужна устойчивая ремиссия, её должны зафиксировать на диагностике.
Розик деятельно вскакивает, берёт перечницу, солонку, ставит на стол, убирает со стола, открывает холодильник, зачем-то достаёт молоко, и в это время не глядя на него быстро говорит:
- Ну, так и не нужно тебе уходить с больничного, пускай платят пенсию. А ты в это время что-нибудь удалённое поищи, ну или вот людям за деньги винду переустанавливай. Всё ж лучше чем дома сидеть.
Марк молчит, потом спрашивает:
- Моя пенсия примерно двести долларов, да?
- Да, да, - Розик вздыхает с укоризной, переставляя кастрюли на нижней полке.
- И где она?
Розик внезапно распрямляется, красная, злые губы вытянуты косым разрезом, и начинает орать. Спустя минуту стол начинает течь и капать Марку на руку жгучими каплями, он сначала привычно отдёргивает ладонь, но быстро вспоминает и привычным усилием возвращает столу твёрдость. И тут к нему приходит новая, удивительная мысль: он не хочет слушать, как она орёт. Он может уйти.
Полчаса спустя, сидя в кофейне, находит Рому Баса у себя в контактах, удивляется, как раньше в голову не приходило ему набрать.
- Ром, здаров. Чо как житуха? Гитару не продал?
- Мааарк, да лаааадно?..

Розик

Это оказалось ударом под дых, вот этот звук хлопнувшей внизу подъездной двери, и Розик натурально узнаёт, что такое быть рыбой, выброшенной на берег.
Её накрывает злость и чувство несправедливости. Она пытается ему дозвониться, но линия занята. Как, он ещё и разговаривает с кем-то! Спустя десять минут ничего не меняется, и её начинает трясти. Она даже забывается и звонит Володе, но тот, видимо, с женой и не снимает трубку. Отшвырнув телефон, замечает включённый ноубтук Марка, хватает его и клацает, клацает по клавиатуре, катает историю в браузере колёсиком мышки – и видит то, чего она боялась – гитары, двенадцать вкладок с поиском электрогитар!
Ночь превращается в ад, потому что Марк так и не приходит. Розик катается по квартире от ярости, с рыком плачет в диванную подушку и к четырём утра засыпает, путаясь в длинной мысли о том, что если сменить тактику, он всё-таки начнёт ходить на работу и всё будет как раньше.

Марк

Домой возвращается на следующий день к вечеру, да и то только потому, что завтра понедельник и пацанам на работу, а у него последняя стимуляция по плану. С ребятами зависли на сутки, даже не думал, что такое возможно. Повезло, что выходные, а у Димона дети уехали к бабушке, так что собрались старым составом, открыли гараж возле «Граффити», лабали там часа четыре, наверное, такого драйва даже по молодости не было.
За такое счастье даже написал Розику смс-ску: «извини, встретил ребят, сто лет не виделись, вернусь завтра», на что она, удивительное дело, ответила: «а я так и подумала, хорошо погулять, найду чем заняться», и потом: «извини что сорвалась».
Стимуляция проходит хорошо, почти без боли. Марк выходит из аппаратной для обычного отчёта с доктором, и вдруг понимает, что доктор довольно скоро – наверное, через три месяца – уедет в Штаты. Марк привычным усилием переводит внимание на разговор – он теперь привык ко всему применять «магический глаз» - но странное знание, что доктор скоро имигрирует, так и не уходит.
После отчёта (доктор особенно доволен планами вернуться в группу) Марк садится в трамвай и едет в «музыкальные инструменты». Он складывается, как советский конструктор «Змейка», чтобы заглянуть в окно и увидеть, не проехал ли остановку. Взгляд цепляется за рекламную растяжку – оранжевый банк предлагает кредит под слоганом «добавим, когда не хватает» - и Марк вдруг видит, натурально видит перед собой сияющую цепочку картинок: реклама тест-драйва кроссовера KIA (конечно же, красного, чтобы чаще привлекать внимание), реклама выставки компьютерной техники, и там и там одна и та же оранжевая эмблемка с подписью «спонсор», молекула дофамина (боже, откуда я знаю, что это дофамин?!) мигает красненьким в головах у людей в очереди на оранжевый кредит, гендиректор банка садится в свой «порше» с бледным, стеклянным лицом и так сидит на стоянке у клиники, где ему только что сообщили диагноз.
Марк закрывает глаза, делает то самое внутреннее волевое движение, но картинки остаются на месте до тех пор, пока он не слышит, что объявили его остановку – тогда он, согнувшись, выбегает из трамвая, а спустя двадцать шагов уже и забывает, что там ему мерещилось.
Спустя два часа он возвращается домой и понимает, что проголодался. Сворачивает к ближайшей уличной шаурминной, заглядывает в окошко, и узнаёт, что на истекающем жиром вертеле, который таджик шкрябает острым ножом, без сомнений, крутятся куски трупов трёх братьев, умерших в муках и ненависти к своей жизни в грязном вонючем загоне с другими такими же, где еду приходилось съедать вместе с фекалиями твоего соседа, а маму убили почти сразу после их рождения.
Марк отшатнулся: «Ёпт, лучше б я, как обычно, знал, что это просто свинина».
Справляясь с тошнотой, он идёт дальше, а с тем, что ему придётся, наверное, теперь стать вегетерианцем, смиряется довольно быстро. В конце концов, нужно к завтра придумать новый бит для Ганса, да прогнать своё соло пару-тройку раз, а еда – ну, это просто еда.
До темноты пишет партии в обнимку со своей старой акустикой, и только часов в восемь замечает густую синеву за окном и возмущённые вопли желудка. Думает, странно, что Розика нет, ну, то есть как, странно – когда она засветло домой приходила, вспомнить так и не может. В голову приходят сегодняшние сияющие картинки, хмурится, встаёт и подходит к гардеробной. Открывает шкаф, хватает пальто, в котором она всю прошлую неделю на работу ходила, и нюхает его, скривившись заранее. Сияющие картинки, на этот раз чёрно-белые, словно транскраниальный режиссёр решил хоть как-то смягчить удар, повисли на фоне шкафа. На этот раз добавились ещё и звуки, словно и без того было непонятно, что происходит, но может, режиссёр хотел, чтобы Марк узнал имя Володи.
Режиссёр ошибся. Марку стало противно, но почти сразу легко и ясно.
Ключ проворачивается в замке, в квартиру заходит распахнутая Розик – он никогда не любил это её ярко-розовое пальто с воротником-кляксой, но на этот раз его охватывает горькое раздражение: надо же, даже не пытается скрыть, что не замёрзла, накрасила губы прямо у него на заднем сиденье пять минут назад, держит меня за идиота, сука.
- Сука, - говорит он ей спокойно, глядя в глаза.
Ярко-розовые губы кривятся, сливаются с воротником, обнажая два ряда мелких, щучьих зубов, щёки заливает зелёный пластиковый глянец, зелёный перетекает на лоб, шею и наконец вся эта розовая клякса падает на пол, а зелёная многорукая баба с шестью сосками вдруг бросается на него. Марк аккуратно, стараясь не испачкаться в розовых губах, складывает многорукую на диван, говорит: «так вот, оказывается, кем ты была», да так и оставляет на диване скулящее зелёное тело.

В очередной раз на кафеле проступило что-то вроде лица, но здесь важно было не ошибиться, как это уже неоднократно случалось, и усилием воли превратить лицо обратно в сеть трещин от vinah
Давно используется для лечения от isotoma
peregrina

Как мы зачем-то поехали в Прагу, а она

В Прагу мы поехали по инерции, просто потому что в Чехии до этого всё нравилось, а К. никогда не был в столице. У меня из прошлого от этого города осталось какое-то белёсое скользкое ощущение, как от плохого сна, в основном из-за прочтения Кафки; свой визит в рождественскую Прагу в шумном, пропахшем пивом туристическом автобусе я едва помню. И вот нужно же зачем-то было увидеть прагу в третий раз (второй, получается, был через Кафку?..). Ну, может ради галерии искусства DOX - она вполне ничего.
На дорогах в праге ямы, путаные полосы, пробки в любое время, квартира aibnb словно закамуфлированное купе - всё есть, инструкции на холодильнике, невидимый хозяин приветствует нас на бумаге, но квартира всё равно казённая, неприкаянная, ничья. Красный кричащий диван, салфетки, безглазые фотообои. За окном трамвайные пути, двойные окна загораживают шумные оранжевые пятна фонарей, я открываю окно, чтобы проветрить, и вдруг понимаю: а ведь это почти что моя когдатошняя квартира на Козлова, диван точно такой же, только стоит зеркально, и цвет другой, а трамвайная дробь за окном и настырный фонарный свет всё те же - как будто матрицу поленились дополнить новыми сэмплами, подгрузили мою комнату на Козлова, отразили зеркально, перекрасили диван, и кое-как активировали за минуту до нашего заселения. Я помотала головой - ничего себе глюк.
Пытались гулять по жижковскому парку - там темно, человек сидел прямо на асфальте, поставил рядом с собой пакет, сзади кто-то свистнул - я решила, ну всё, сейчас нас порешат, но нет, кто-то просто звал собаку, но смотрел почему-то на нас.
Зашли в пивнуху, там зачем-то заговорили про отношения, незаметно выяснили, что нам обоим мешает наша разница в возрасте, помрачнели, вообще не поняли, что это было.
Наутро К. проснулся от дурного сна, рассказал мне открывками, и я почти сразу упала в это тускло-зелёное сновидное настроение страшной антиутопии, слишком правдивой, слишком параллельной версии реальности, в которой инопланетяне разработали безукоризненный план колонизации Земли, экспериментировали с тем, как подсаживать эмбрионов девушкам, для вербовки использовали талантливейших HR-ров, в начале ведь вообще почти никто не знал, что эта Организация - инопланетяне, поэтому проходили собеседования точно так же, как и везде проходят, условия-то предлагали хорошие, что.
К. никогда не снились раньше такие детальные, такие абсурдные антиутопии, так что есть у меня догадка, чьих это рук (рук?) дело.
Оставшиеся чуть больше суток в праге были продолжением этого абсурда - за исключением галереи DOX, она оказалась светлым небесным спасительным островом. Началось с обеда - в списке рекомендаций хоста мы выбрали вегетарианское бистро, приехали туда, там нас встретил мужик с мутными глазами и мокрым пузом, как будто он на нём катался по мытому полу. В подвале другой мужик, с блестящими глазами, разливал одинаковую еду по монастырским мискам с делениями, выбрать можно было только размер порции. Мы почему-то не ушли; получили по огромной порции баланды, сели, начали есть - суп был вполне ничего. Мужик с мокрым пузом прошёл мимо с вёдрами; в вёдрах всё та же баланда, только уж совсем блевотного цвета. Ходил туда-сюда; потом прибежал ещё один, всклокоченный, как собака, ходил, что-то вынюхивал; другие люди сидели не выделяясь, как безликие декорации. В конце, когда нервы мои начали сдавать и я поднялась уходить, откуда-то из-за стены вышла косая бледная девушка в синющем пальто, со скрученной набок спиной и скошенным - на другой бок - взглядом. Всклокоченный вдруг подорвался, зажал её в углу и куснул в шею. Девушка с равнодушным видом высвободилась и пошла вперёд. На этом моменте я выбежала, проклиная злого колдуна Кафку на чём свет стоит; баланда ещё часа два ворочалась в животе неопрятным комом.
Мы приехали в центр и пытались купить какие-то сувениры, но нас всё время что-то отвлекало. Вот я, словно сомнамбула, иду в магазин MS, зачем-то меряю там семеро платьев, ничего не подходит, забываю в примерочной мобильник, мы идём покупать сувениры, я вспоминаю про мобильник, возвращаюсь в магазин, К. вспоминает про то, что нужно купить обувь, идёт смотреть обувь, потом мы кое-как, медленно продвигаемся к центру - и там вот это всё повторяется. Мы с К. в каком-то непонятном рассинхроне - сначала я поддаюсь этой какофонии, а он меня пытается остановить, потом мы меняемся. Ужасный, истощающий танец.
На закате я, наконец, попадаю в дизайнерскую галерею прямо перед её закрытием - до обидного ненадолго, но этого достаточно, чтобы решить, что завтра мы едем только в DOX, а потом прочь из города.
Так и получилось. Экспозиция в DOXе начиналась с прекрасной истории про птиц и короля Семурга, потом про путешествие во времени на воздушном шаре, про сны и полёты во сне. На третьем этаже мы забрались в тот самый дирижабль; он весь светился изнутри, и дома вокруг как будто все немножко лежали на боку, как на картинах Шагала. В общем, дирижабль - огонь.
После него всё и правда как-то исправилось в нужную сторону, мы благополучно уехали, держа путь в Чешский Рай (северо-восток Чехии, когда-то там было море, а сейчас можно гулять по бывшему дну, залазить на бывшие подводные скалы и вдыхать воздух соснового леса, выросшего на морском песке). По дороге я начала читать Танин рассказ про музыку для восемнадцати музыкантов; пока читала, мы оказались в пробке из-за аварии на трассе, навигатор застрял на прогнозе "52 минуты до конца маршрута", я отрывалась от Таниного текста и каждый раз видела одни и те же 52 минуты и одну и ту же красную машину перед нами - и это при том, что мы пытались пробку переждать на заправке, объехать полями, но нас почему-то всё равно забрасывало внутрь, и снова была красная машина и 52 минуты. Таня потом сказала, что эта "музыка" в пробке - просто идеальное совпадение содержания и формы (меня ещё отдельно позабавило то, что мы застряли по дороге в Рай).
Приехали в кемпинг, там было немножко отголосков пражского абсурда, но скорее смешных: например, в кемпинге собрались два клуба, любители старых BMW 80-х годов и клуб "Harmonika.cz". Первые всё время бухали в локальном трактире, вторые непрерывно (ок, где-то с 2 часов ночи до 8 утра они отдыхали) играли на гармошке. Женские душевые были прямо под гармонистами, я уловила часть репертуара: они играли smoke on the water так, будто это была народная песня, и танцевали под неё (судя по грохоту, вприсядку). Играли ещё саундтреки из "крестного отца" и "амели", розовую пантеру и снова рокец какой-то. Гармонисты были прекрасны, но слушать их мешала компания пенсиониров, устроившая караоке-клуб рядом с нашей палаткой. В общем, всё это и смешило и бесило одновременно - кто бы мог подумать, что в конце октября там соберётся столько народу, что уснуть окажется непросто!
Впрочем, я ворчу, потому что не выспалась, а лучше бы рассказала про чешскую очень. Она, меж тем, забросала нас прозрачными золотыми монетками листьев, напоила влажным холодным воздухом, забрызгала жёлтой и рыжей гуашью городскую брусчатку - оставалось только смотреть и не верить, что бывает такая пронзительная красота. Верхушки деревьев издалека похожи на канареечные кляксы густой краски; подберёшься к ним поближе, и видишь, что никакие они не канареечные - тут тебе и светло-лимонные, и тыквенные, и лиловые листья, хоть бери и делай из них картину.
Посмотреть немножко этой красоты, кстати, можно тут и ещё тут.
Ну а потом пришло ясное солнце, забрало с собой туман, невидимые рельсы паутинок взлетели в воздух, и длинная сияющая полоса дороги унесла нас домой - теперь уже совсем домой.
peregrina

almost gone

Резиденция почти закончилась - формально у меня ещё тут два дня, но завтра рано утром я наконец-то еду к К., и после этих двух недель немоты на двоих все слова достанутся ему.

Если коротко, то: резиденция далась тяжело, но точно удалась. Хотя бы потому, что я вообще не собиралась писать стихи. Последний вялый стих был мною написан в 2015; до этого в 2013, и кое-как регулярно в студенчестве. И вот сегодня – два сразу. И первый – в 7.30 утра, то есть я проснулась и начала думать стихами, и пока не записала, они от меня не отстали. Вот это я понимаю – пробрало!
(и начались они со строчек "Пьяный дух сорвался с цепи - береги меня, береги" :DD)
Для меня было загадкой раньше, да и до сих пор не могу точно сформулировать - что пошло не так. Мои стихи были не так уж хороши, но я писала их - хотя бы с десяток в год. А после 2013 как обрубило. Вильнюсская осень 2015 меня немножко отрезвила - тогда появились два пропитанных отчаянием вирша, которые я перечитываю с жалостью, и после этого снова - всё.
Одна версия: со всей этой вашей (нашей) психологией какая-то очень интуитивная часть понимания себя оказалась мной утрачена. Её проблески я ощущала, когда общалась с коллегами-экзистенциалистами - вот почему меня к ним тянуло! И совершенно явно это интуитивное понимание транслируется в искусстве - явно, но не всегда ясно. Я размышляла о портретах персонажа, говорила с ними, смотрела, что ими движет... и невольно понимала, каким (несмотря на всю эту движуху!) скучным, послушным, рамочным персонажем я долго была. Да шут с ним, с портретом - я не люблю все эти логические, прорисовочные упражнения. Одна только образность чего стоит! "Показать вместо интерпретировать" - это самая частая ошибка в моих текстах, которая делает их постными, пунктирными, незапоминающимися. И вот тут точно след психологии: с 1 курса нас же учат интерпретировать, а не показывать, специально выносить эти обобщения в поле осознанности через называние и проговаривание. И конечно, в совсем уж низких октавах это позволяет "не быць скотам", но далеко на таком не уедешь!
Мне стыдно, стыдно это признавать: вот только недавно окончательно дошло, что для меня перевод в образ, в "показать, а не рассказать" - штука во много раз более целительная, чем 100500 эффективных разговоров. А почему стыдно? Дак я же пользовалась этим с 12, 13 лет!
Ладно, оставим в покое психологию: в конце концов, есть что есть, и хорошо сейчас это понимать, а не через 10, 20 лет.
Вторая важная причина - моё компульсивное желание делать что-то чётко, эффективно, вообще не слушая чего там бормочет сердечная чакра, интуиция, тело. Увы, даже зная наизусть откуда это растёт, искоренить до конца почти невозможно. Всё, что можешь - усилием воли сокращать этот временной отрезок между шепотом своего сердца и "а, так вот чего мне надо!". И отказываться от рамок, послушания общественным ожиданиям и другое.

Грустно, что не удалось написать столько, сколько хотела - именно в объёме. Я почему-то думала, что одолею новую новеллу за эти две недели. Но первую неделю целиком заняла адаптация и разбор подарков от реальности, потом редакция длинной и скучной "Королевы"; вторая неделя заполнилась миниатюрами на страницу каждая и продумыванием детектива; ещё я сделала штук пять важных набросков, из них обычно тоже потом вырастают тексты. Ну, и решила, что не буду тянуть кота за яйца: соберу всё, что уже готово, закончу пару миниатюр, выберу стихи и всё вместе это потянет на маленький сборник в белорусском издательстве. Потому что что-то новое, что я буду писать, будет уже надолго - и так я никогда не опубликуюсь. А мне почему-то надо ЩАС.

Мне страшно ложится спать, но об этом я всё-таки напишу завтра - когда наступит именно то завтра, в которое я хочу попасть.
peregrina

циклон просит написать детектив, аномалия приходит разбить мне сердце

Мне всё время кажется, что я очень мало пишу и буду потом об этом жалеть; потом я понимаю, что резиденция-то всё равно продолжает со мной случаться, одну тысячу я знаков написала или двадцать (увы, двадцать тысяч в день – это пока мой потолок, после которого я валяюсь как герой после битвы). Сам факт того, что я десяток раз в день возвращаю себя к намерению писать, неимоверно формирует намерение и меняет восприятие, и это очень круто.
Позавчера поздно вечером пришёл циклон, похожий на воронку из «дозоров» Лукьяненко, а наутро мы оказались внутри облака. Пейзаж сменился дюжину раз за день: больше всего мне нравилось, когда ничего, кроме крыши дома напротив, не было – просто белое молоко. А ещё приходило плоское облако, отчего верхушки гор и костёл в Суверо выглядили так, будто они парят в воздухе. Вспомнилось, как мы с К. съезжали с серпантина в Гран Канарии – стемнело, краски неба и моря смешались в одно густо-синее полотно и большие корабли, казалось, также висели в воздухе.
Весь день упивалась автобиографией Шагала, выписывая в блокнот самые живые образы. Шагал прекрасен. Захотелось в Витебск.
К вечеру стало совсем сыро, и я попросила хозяев растопить камин.
Это отдельная история – я вчера сверстала из неё миниатюру. На огонь я могу залипать часами, и единственной горечью этого вечера было то, что я не могу разделить его с К. Как там мой ангел, тоже засыпает в облаках?.. Невероятным усилием воли пытаюсь не считать дни до пятницы, ведь в таких вещах, как расставание, есть только первый и последний день, а между ними совершенно одинаковая вечность.
Сегодня утром должны были созвониться с моим редактором, но у неё сломался интернет, и всё пришлось перенести на среду. Я реально расстроилась, потому что очень ждала обратной связи по своим правкам в большой новелле, которую я здесь закончила. Какое-то время я стенала по этому поводу: у меня тут каждый день на счету, я хз когда я смогу попасть в резиденцию в следующий раз, надо браться за что-то новое для сборника, но за что?.. Был соблазн поделать кое-что по психологии, но я бы себе этого не простила, тем более с утра пораньше. Открыла один из старых файлов с идеями, и, это очень забавно, одна из них меня увлекла. Так что рассказ про сон князя Гедимина снова откладывается.
Полдня обдумывала новую новеллу. Потом в гости зашла Амалия, вернувшаяся из Рима - я увидела её с балкона. Она как обычно в чёрном, сегодня ещё и в чёрной бесболке с надписью «I came to break your heart». По-моему, это очень смешно! Ты выглядваешь с балкона, как Джульетта, а внизу стоит ведьмочка Аномалия в кепке «Я пришла разбить твоё сердце».
Заварили чай. Я расспросила её, как прошли дела в Риме – в основном они пили, если и ходили по выставкам, всё прошлом замечательно, только Амалия опять переживает из-за веса, хочет похудеть к съёмкам. Беда с этой дурацкой худобой. Я сказала, что испеку пирог и пусть завтра только попробует не явится пить кофе с этим пирогом.
Пересказала ей сюжет свой новой задумки, и чем дальше рассказывала, тем больше понимала, что действительно стоит это написать! Я в ужасе и в предвкушении. Я собираюсь писать детектив с элементами постмодернистского абсурда современного IT-коммьюнити и постсоветского абсурда пересечения границ, таможенников и т.д. Завязка на занесённой снегом Куршской косе и замёрзшем заливе, стиг ларссоновская скандинавская серьёзность, я уже собираюсь пересмотреть «Миллениум». Можно ли совершить преступление без мотива, только потому, что условия для преступления только сейчас и ещё двадцать минут после будут идеальными?
Всё, дальше без спойлеров :)
К вечеру стало очень тепло, как будто снова лето. Может, облако только затем и приходило, чтобы put me in the middle of nowhere и я вспомнила эту свою старую идею про идеальное преступление на отрезанном метелью полуострове?)
Всё, пошла печь пирог.
peregrina

на волне размышлений о психотерапии

Всё было хорошо, пока мы не заговорили о смерти.
Я до сих пор думаю, может не стоило её расстраивать? У них же профессиональная этика, опора на факты, ответственность там личная. Нельзя просто взять и согласиться с клиентом: “Да, конечно, никакой смерти нет! Давайте выпьем по бокальчику за это!”. Хотя, чёрт возьми, это было бы отличным завершением наших пятничных посиделок.

Но соврать-то я не мог. Мы с ней эти два года говорили, говорили, о женщинах там, о маме моей, об отце - и вдруг я понял, что как-то оно радостнее жить стало. Пришёл и говорю: а знаете что, мне наверное не надо к вам ходить, в самолёте я уже летать не боюсь, и начальника не боюсь, и с отцом помирился, и вообще такое чувство, как будто жизнь впереди и смерти нет! Можно, говорю, вас обнять? А она такая засмущалась, говорит не стоит торопиться, ну я и сказал, что всё равно не стал бы её раньше чем через месяц на свидание звать, ну она ещё больше засмущалась, говорит я про завершение терапии, а я говорю какая разница - ну и правда, какая, что сказал, то сказал!
Она видно как обычно хотела про чувства поговорить, что, спрашивает, за чувство вы имели в виду под тем что смерти нет, а я и говорю ей, что ясное дело, я понимаю, что помру, но пока живой, буду думать, что вся жизнь впереди, так-то оно веселее! Тут она что-то расстроилась, говорит может есть обратная сторона медали у такого отношения, а я что-то возьми да и ляпни, а вам самой не тяжело всё время про свою смерть помнить, и вот это видно было зря, я-то уже с ней как с другом разговаривал, всё-таки решил, что терапия уже всё, а она что-то чем дальше тем растеряннее, жалко её так стало, ну я и говорю, ничего, говорю, взгляды на жизнь никогда не поздно поменять, я же вот свои за два года поменял, и у вас получится, какие ваши годы, это мне-то уже шестьдесят, а вам в два раза меньше, хотя, конечно, умереть в тридцать немного обидно, а вы ещё и незамужем, так что очень, очень вас понимаю, хотя смысла в этом всё равно нет, вот увидите, когда постареете, что лучше всё равно считать, что смерти нет, так-то оно радостнее, ну, я пошёл, нет-нет, на заключительную сессию не приду, оплату оставьте себе, купите чего-нибудь вкусненького, а то вы вечно не успеваете пообедать, а мне пора, у меня впереди - целая жизнь!